Нота сердца

Будучи детьми, многие при выборе профессии сталкиваются с непониманием со стороны родителей. Душа требует одного, разум и родители — совсем другого. Но если человеку суждено творить на сцене, он там обязательно окажется, — убеждена наша героиня. Как осознать, что ты находишься на своём месте, каким должен быть настоящий актёр и как правильно читать стихи — об этом мы поговорили с актрисой и поэтом Екатериной Новиковой.

Беседовала и узнавала тонкости актёрского мастерства Лилит Шеина
Редактировала Александра Горшева
Фотографии: Екатерина Полякова, Серж Самойлов, Анастасия Перепелкина, Мария Митрофанова
Екатерина, как известно, помимо вашей актёрской деятельности вы также пишете стихи. Как давно вы начали писать и сколько времени ощущаете себя поэтом?
Писать я начала с детства, первые попытки были примерно в первом классе. У меня очень творческая мама, она — учитель иностранного языка. Стихи и песни были в нашей семье с самого-самого детства, я воспитана на песнях группы «Кино», Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого. Томик Марины Цветаевой появился в моих руках лет в 10. Сонеты Шекспира — книга, которую мы с мамой вместе учили наизусть и наперебой рассказывали гостям. Я выросла гуманитарием. Если в школе нужно было выучить, например, 2 стиха, я не могла остановиться и учила три–четыре. Я безумно любила поэзию с самого-самого детства. Эта любовь появилась у меня, можно сказать, с молоком матери. На тот момент, когда я росла, не было ещё Интернета, и если где-то в фильме я слышала какое-то стихотворение, то потом бегала, искала и учила его наизусть. Помню, в детстве мне понравилось стихотворение, которое читает Светлана Немоляева в фильме «Служебный роман»: «О, мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора...» Я узнала, что это стихотворение Ахмадулиной, ходила в библиотеку — нигде не было тома с этим стихотворением. Только в центральной библиотеке, в каком-то четвёртом томе. Но и он был «на руках». И я приходила каждую неделю, меня уже там ждали. Наконец однажды я открыла стихотворение, прочла и тут же запомнила наизусть. Видимо, я всегда очень хотела писать.
Как в дальнейшем развивался ваш поэтический талант?
Серьёзные попытки писать начались уже в старших классах, в это время появляется любовь — несчастная или счастливая. Позже в театральной академии (—Санкт-Петербургская государственная академия театрального искусства) это увлечение стало уже более профессионально выливаться, потому что мы переехали в Петербург. Я услышала, что в зоне Аничкова моста, где-то в радиусе километра, находится невероятная энергетическая зона, где талант и творчество человека проявляется максимально. И тут я начала писать без остановки. Но то, что я профессионал или как-то приближена к профессионалам, мне дал понять конкурс Poetfest. До этого я писала, и мне казалось, что все творческие люди вокруг, тем более актёры, однокурсники, однокурсницы, такие талантливые, такие невероятные, такие глубокие. Поэтому я думала: «Ну пишу и пишу». Потом меня по хэштегу в Инстаграме нашла Надежда Кашафутдинова, организатор Poetfestа, и пригласила прийти. Когда я шла на этот конкурс, то не имела понятия, одержу там победу, или нет. Словом, я не знала, куда иду. Чувствовала себя немного неловко, нервничала. Я прочла 3 стихотворения и сразу же получила высшую награду — жюри тут же дают мне первое место. Потом какое-то время я занимала и другие места. Так что, да, то, что я пишу профессионально, мне дал понять только Poetfest, потому что в жюри были члены Союза писателей. Меня тогда пригласил прийти на следующую встречу президент Poetfestа Евгений Всеволодович Макаров. Он пригласил меня к себе в поэтическую школу, привёл в Союз писателей. Не только меня, но и многих других молодых и талантливых поэтов, чтобы обновлялась кровь. Молодую кровь очень жаждут и ждут в Союзе писателей. Евгений Всеволодович познакомил меня с главным редактором журнала «Рог Борея», Геннадием Булиным. Геннадий рассказал мне нюансы о дурном и хорошем тоне в поэзии, какие-то чисто технические моменты, которые, как бы сильно сейчас меня ни крыла эмоция, как бы ни зашкаливали чувства, я всё равно теперь сторонним наблюдателем включаю в погоне рифм, подсчитываю слоги. Я совершенствуюсь благодаря тем учителям, которые меня окружили. Хотя, если сравнивать меня с моими коллегами, то, наверное, я пишу не так совершенно, но у меня есть хитрость — актёрское образование.
Те, кто пишет прозаические или поэтические тексты, обычно ощущают свою основную тему. Что является темой творчества Екатерины Новиковой как поэта?
Только любовь. Ничего кроме. Я не пишу про природу, не пишу про какие-то социальные моменты. У нас в театре «Комедианты» недавно вышел спектакль «Марина! Какое счастье!» И почти уже в самом финале есть момент, где приходят Павлик и Марина, поэты. Они спорят и Марина говорит: «Ты на заказ пишешь». Он: «Ну да. Есть жизнь, а есть поэзия». Она: «Так это же не поэзия! Вот ты написал “Идите на бой, офицеры!”, а сам-то ты не ходил на бой». И тут Павлик говорит: «Ну и что, есть поэзия и есть жизнь», — а Марина: «Нет! Поэзия — это и есть жизнь, и жизнь — это поэзия». Я смотрю на эту сцену и понимаю, что у меня очень автобиографические стихи.
Какое ваше любимое стихотворение?
Моё последнее стихотворение. Называется «Воздух».

Ты — стихия, небо, ты — горный воздух.
Задыхаясь, любуюсь. Земля кружится.
Подчиняясь порывам, меняю вёсны
На прошедшую зиму, где я — царица.

Где касаньем навеки выслужил милость,
Где во взгляде бездонном тону и вязну,
Где птенцом воробья быстро сердце забилось,
И присвоена святость ночному соблазну.

С высоты наднебесной смотрю спокойно,
Как поют океаны и сыпятся звёзды.
Птичье сердце щебечет в родных ладонях
Ты — стихия, небо, мой горный воздух.
Кто-то читает стихи в музыкальном ритме, кто-то более академично, актёрски. Наверное, у каждого есть своё внутреннее правило. Расскажите, что для вас самое важное в чтении стихов.
Мне, как поэту, очень повезло, так как у меня есть актёрское образование. Когда я победила первый раз в Poetfeste, мне члены жюри говорили: «Ты, Катя, только вышла и мы уже обалдели. Вышла красавица». Я заметила, что многие поэты настолько сбавляют себе важность, что позволяют прийти неаккуратно, неряшливо, с нечистой головой. Это очень отталкивает. Также члены жюри говорили: «Ты открываешь рот и каждое твоё слово слышно». Тут мне, конечно, тоже повезло. У меня есть театральная студия, и я со своими детьми 3–4 раза в неделю занимаюсь техникой речи. Естественно, я знаю, как нужно подать. Огромное количество гениальных поэтов с офигенными стихами бубнят себе под нос, стесняются. Кто-то ещё чешет жирную голову.
Нужно подавать каждое слово вкусно, нужно знать, что ты хочешь донести.
Дальше — перед выступлением можно сделать какую-то речевую разминочку, хотя бы чтобы донести своё слово, не бубнить себе под нос, не прятать глаза в пол. У меня актёрское образование — это тяжёлая артиллерия, и плюс всё это я ещё прожила. Я чужое стихотворение читаю, как своё. А тут это моё — как я могу его прочесть, если я знаю про него всё-всё? Это как видение. Когда ты что-то читаешь или говоришь какой-то текст на сцене, то должны быть картинки, ты ведь про что-то конкретное говоришь. Важно видеть то, что ты читаешь. Я помню, как читала «Полтаву» в школе. Там, когда скачут кони, клянусь, я их видела как будто перед самым носом, чувствовала запах гари, видела этих офицеров, коней и привал. Я думала помру от того, насколько это было явно.
Если ты понимаешь, о чём говоришь, если ты сам себе веришь, то как тебе могут не поверить?
Поговорим об актёрском ремесле. Вы учились в СПбГАТИна курсе у В.И. Рецептора и Л.В. Грачёвой. Расскажите о мастере и о том, как проходила ваша учёба.
Я поступила в театральную академию не сразу после школы. Об этом у меня есть огромный пост в социальных сетях, встретивший множество откликов. Меня насильно засунули на ин.яз., я хорошо знала немецкий, так как родилась в Германии. Я проучилась там год и спустя год поступила в театральную академию, потому что это был выбор моей души.
Родители были против вашего выбора?
Да, были против. Они говорили: «Тебя там растлят, ты пойдёшь по рукам, ты безбашенная. Там тебя какой-нибудь окрутит–омутит». Было много всяких нюансов. Помню такой страшный день, страшный семейный совет. На нём присутствовали мама и бабушка, папа был за границей. Но папа, находясь за границей и в разводе, был против, ещё когда я занималась в театральной студии. Он ругал мою маму по поводу того, что она меня отдала в бесовство, ещё когда я была ребёнком. Мама говорила: «Но ведь она хочет! Умирает по этому театру. Что я сделаю?» Отец говорил: «Нет, нельзя, ты запрети». Но мама не запретила мне учиться в театральной студии. А когда закончился 10 класс, на семейном совете мне сказали: «Всё, Катя. Так и так, наступает время 11 класса, нужно заниматься с репетитором. Немецкий ты знаешь хорошо, выигрываешь на олимпиадах». Учительница по немецкому даже приходила к нам домой и говорила, чтобы я поступала на ин.яз. Бабушка была занята в торговле и она говорила, что это профессия не денежная, что актёры все нищие. Если блата нет, то нищие. Мы на тот момент жили в Брянске. Моя мать из Брянска, но я родилась в Германии, потому что папа был военным. А переехали мы в Брянск, когда мне было шесть лет. Я пошла там в школу и закончила первый курс ин. яза. Но тогда я поплакала, покричала, говорила: «Театр — моя жизнь». Но мне отвечали: «Нет, ты уходишь из театральной студии. Ты идёшь заниматься к репетитору. В Москву и Питер мы тебя не отпустим, тебя там растлят. И вообще эта профессия похабная и плюс неденежная». Я поступила на ин.яз. Было плохо, адово. Я никогда не думала о суициде столько, сколько думала об этом на первом курсе. Тогда мне было всего 16 лет. Если сейчас меня читают родители, то если ваши дети собираются поступать, и вы не хотите, чтобы ваши дети порезали себе вены, я вам честно говорю: не ломайте жизнь своим детям! Дайте им поступать туда, куда они хотят. Наша душа знает лучше разума, что нам нужно. Если им суждено проявить себя в другом месте, то они там всё равно окажутся. Будьте очень осторожны с этим моментом.
Как вы ощущали себя, когда всё–таки переехали в Петербург и поступили в театральную академию?
Поступив в театральную академию, я не пожалела ни одного дня. Кстати, я ещё поступила сама на ин.яз. в Питере. Так что я даже выбирала. Но уже перед последним, третьим туром у меня не совпадал экзамен в академии и сочинение на ин.язе. Мы подошли в театральный, мама сказала: «Так и так, Лариса Вячеславовна, мы ещё на ин.яз. поступаем, сочинение на пятёрку». И Лариса Вячеславовна взяла меня за руку, говоря: «Какой ин.яз. для Кати?» И мы всё поняли.
Когда я поступала, то ощущала, что я масло. Нет, я сыр, который катится в масле. Мне было так легко. Я видела, как рыдают люди, но внутри чувствовала, что я иду своей дорогой.
Моё! На одни пятёрки закончила, ни одной текущей четвёрки. Каждый день это кайф, кайф и кайф. Гуманитарное образование — шикарно. Мне есть, с чем сравнить. Те же самые предметы, что на ин.язе: та же история, тот же русский, та же литература, но как всё преподносится, какие педагоги! Какие они интеллигентные, какие воспитанные, какие они пропахнувшие серебряным веком! Какие они глубокие. И ты можешь где-то не подучить, но какой-то педагог увидел тебя, например, в роли Гамлета в дипломном спектакле, и скажет: «Катерина, вы не доучили, но вы так сыграли!» Все пять лет были самыми счастливыми годами в моей жизни. В принципе, мне и сейчас классно. Просто это не сравнить с тем, когда ты мучаешься.
Как несчастны дети, которых засунули насильно. Они тянут эту лямку, им плохо. Они умирают внутри каждый день, а каждый день нужно воскресать.
Это частая история, когда родители хотят одного, а ребёнок — другого. В какой-то момент появляется компромисс, родители соглашаются — не соглашаются, ребёнок страдает, переживает. Потом находит своё. Что бы вы посоветовали ребятам, которые ходят к вам в студию? Как сориентироваться, не растеряться, почувствовать, что это действительно твоё?
У меня в театральной студии сейчас занимаются дети 10, 11 и 12 лет. Они пришли ко мне 3 года назад. Я не набирала их, работала в студии как нанятое лицо. И с сентября этого года я отделилась: у меня теперь своя собственная студия, я там уже руководитель. У меня есть курс для взрослых, называется «Ты — актриса!». Также у меня есть детки четырёхлетние, два филиала на проспекте Просвещения и в Купчино, где как раз дети 10–12 лет.
Если говорить о детях, то я никогда не отношусь к ребёнку, как к ребёнку, в том плане, что я никогда не общаюсь с позиции «над».
Есть такая фраза знаменитого детского психолога: «Нет детей, есть люди».
Если кто-то верит в то, что мы — это наша душа, то может быть, например, такое, что у ребёнка, с которым ты общаешься, душа гораздо взрослее твоей. У тебя может быть инфантильная душа, а у ребёнка взрослее. И когда я общаюсь с ребёнком с позиции «душа», всё становится настолько просто.
Я очень люблю своих учеников, они очень любят меня. Мы находимся с ними в невероятном энергетическом обмене. Они у меня ни в коем случае не отсасывают энергию, а наоборот мне её дают. И я им говорю: «Не слушайте родителей, слушайте свою душу!»
Ваш художественный руководитель в недавнем интервью сказал, что хороший актёр — тот, кому постоянно что-то нужно.  Как вы считаете, в чём заключается актёрский талант?
В огне. Я очень часто говорю своим детям: «Актёр должен гореть». У Андрея Жёлдука есть такая фраза: «Актёр,словно Прометей, должен жечь сердца людей и нести им свет». Вот выходит актёр на сцену, и он прямо «горит». Я имела честь сниматься вместе с Сергеем Безруковым. С ним невозможно стоять, от него прёт жар. Такое  ощущение, что он может прямо горы ворочать. Вокруг него все как-то поджигаются, начинают творить. Огонь. Это огонь. Он вышел — и он горит. И неравнодушный.
Я считаю, что актёр — это человек, который всё чувствует острее. Если он видит чью-то боль, ему в 10 раз внутри больнее, чем обычному человеку. Если он радуется, то он в 10 раз сильнее ощущает это счастье. Все его эмоции умножены, он без кожи.
Сопереживающий, сочувствующий.
Екатерина, расскажите, что для вас является самым энергозатратным и сложным в вашей профессии.
Отвечу честно — ждать. Ждать роль — самая большая мука для артиста.
Какая бы сложная, эмоционально изматывающая ни была роль, какое бы количество текста ни было, какие бы задачи ни стояли, будь то похудеть, научиться фехтовать, выучить язык, или же бывают очень сложные роли , где ты убиваешь (например, я сейчас как раз репетирую роль, где женщина, поняв, что любовь безответна, убивает) — ничто не сравнится с пустотой, когда ты ждёшь роль.
И в театре, и в кино это самый адский ад. Когда ты не можешь реализоваться. Это самое страшное.
Говорят, что актёры всегда испытывают волнение перед выходом на сцену, как в первый раз. Так ли это в вашем случае?
Я волнуюсь. С одной стороны, есть ответственность за души зрителей: думаешь, донесёшь — не донесёшь. Я не прыгала с парашютом, но у людей, которые это делают, наверняка всегда есть адреналин и волнение перед прыжком, а потом они уже летят. Волнуешься только перед первым шагом. Так и я: волнуюсь перед первым шагом, но как только я этот шаг сделала, то на самой сцене я уже как рыба в воде. Это уже знакомая тебе среда и в ней ты плаваешь. Да, такой момент адреналина безусловно есть. 
Это ощущение на сцене, как рыбы в воде, пришло с опытом?
Первый свой спектакль я играла в 10 лет, это был «Буратино». Я помню, как сидела за кулисами в Доме пионеров. Там были огромные – огромные леса. Когда я училась в театральной студии, у меня не было ни одной главной роли. За 6 лет были три микроскопических эпизода. Для меня всё равно было в кайф находиться в ансамбле. И вот я сижу в костюме куклы. Мне говорят, что скоро будет танец кукол. И я сижу, смотрю на эти леса и думаю: «А вот если я сейчас возьму и не выйду на сцену? Весь спектакль развалится. Да, у меня маленькая роль. Нет слов. Но если я не выйду, Саша запутается, Таня тоже». Я понимала груз ответственности за то, что я должна выйти и чётко станцевать. Пройти из правой кулисы в левую. Это было такое благоговение, волнение и ощущение ответственности.
Я увидела дом, где я — кирпичик, и если этот кирпичик вынуть, то дом развалится. И сейчас мне хочется нести свет в каждую свою роль. Даже маленькую. И какой бы отрицательной она ни была.