на выдохе

Беседовала ИРИНА КОНВИССЕР

Фотографии АРИНА ИВАНОВА

Каллиграфия текста СВЕТЛАНА ЗЯБКИНА

Зацепило. И зацепились слова, строфы, мотивы как крючочки в моей памяти. Тонкая игра с  ритмикой слов, слегка скрипучий голос, пробирающий до глубины души. И смысл текстов, который не на поверхности, а рождается только лишь где-то во мне, в диалоге между его лирическим героем и мной, той, что внутри. Это несомненный талант поэта и музыканта Гуши Катушкина – закодировать в нескольких строчках, в вибрации голоса  и паузе вздоха настоящую музыку души, чтобы уже я, слушая его песни, расшифровывала свои настоящие чувства и мысли. Полгода дожидалась Гушу с концертом в Петербурге и, поймав его в этой веренице гастролей, зацепила на своём сердце ещё несколько крючочков. 

Расскажешь про самые яркие воспоминания из детства?

 

Из тех, что отпечатались в голове — это симфонические концерты по телевизору. В моём детстве их почему-то всё время показывали. Ты уже настроился на мультики, а тут концерт. И я сопереживал дирижёру, который очень эмоционально махал палочкой. У меня была детская сабля, жёлтенькая такая, я слушал и имитировал движения дирижёра. Когда всё заканчивалось, я продолжал и думал: «Ну когда же я научусь так махать, чтобы вот такая музыка была». Я видел, что там и другие люди участвуют, но это было неважно, главное — махать палочкой. И тогда музыка пойдёт. Меня до сих пор не покидает ощущение, что если я буду правильно махать палочкой, получится правильная музыка.

 

 

Получается, дирижёр с палочкой был первым вдохновителем?

 

Получается, да. В моих детских фантазиях дирижёрская палочка соединялась с волшебной. Ходишь, машешь ей, и всё происходит как надо, как тебе хочется. Поэтому музыка у меня ассоциировалась с волшебным действием, воплощением скрытых ощущений во внешний мир.

 

 

Откуда пришли любовь к языку и чувство слога?

 

Ещё из школы, когда в программе появились современная литература и поэзия XX века — тот момент, когда всё сходится. Семечко падает в правильную почву. Мне было 14–15 лет, и поэзия серебряного века, начиная от символистов, совершила переворот моего сознания. Она дала почувствовать, что слова несут в себе волшебную силу. Слова — это магические последовательности, они могут запускать процессы, которые не всегда видимы глазом и слышны ухом. Процессы внутри человека, мощные, преобразующие.

 

 

А иностранные языки?

 

Я подумал — если я занимаюсь выражением ощущений через слово, то русский язык — только один из способов интерпретации. Есть масса других языков, и каждый имеет свои нюансы, свои особенности. Сначала казалось, что писать тексты на неродном языке невероятно сложно.  Оказалось, писать на английском даже легче, чем на русском. То, что в русском языке подразумевает громоздкую конструкцию, в английском очень легко организуется. С другой стороны, если я уже структурировал на английском языке, то русский текст подстраиваю уже по ощущениям. Получаются такие широкие, грубые мазки, но если сделать несколько шагов назад, ты получишь ту же картину. По большому счёту, все языки планеты можно рассматривать как один. Слова с языка на язык не переводятся. Ты просто берёшь синонимический ряд и расширяешь его за пределы языковой среды. Мне нравится совмещать языки в рамках одного текста, это рождает совершенно магическое, мощное ощущение.

В маленьких провинциальных городах вообще не стоит вопрос выбора пути. Если ты идешь учиться на инженера — ты и работаешь дальше инженером. И вот такой поиск себя вызовет в обществе скорее недоумение, чем поддержку. Ты же всё-таки смог пойти своим путём. Как ты с этим справился? Что послужило спусковым крючком?

 

Хороший вопрос. Мне было 22, когда я закончил университет.  Именно тот период, когда нужно уже что-то думать о своём будущем. И я пришёл к выводу, что работать я точно не хочу — по крайней мере, в тех областях, которые очерчиваются перед молодым специалистом технологий строительных материалов. Я, конечно же, работал, но при этом тусовался в правильных кругах, мог делать первые музыкальные записи прямо на рабочем месте. Потом начал исследовать возможности зарождающихся социальных сетей — в качестве инструмента продвижения и организации своей деятельности как артиста. Через три-четыре года после окончания университета я нащупал свои пути. Обрёл уверенность в себе. Просто пришло осознание, что нужно делать только то, что ты хочешь, а что не хочешь — не делать.

 

 

Это был постепенный и органичный процесс или вспышка?

 

Сначала я просто расправил плечи, заставил себя широко улыбнуться… потом под внешний вид подогнал и своё внутреннее состояние. Это было из разряда: «Нам поступили сведения, что так надо». Там книжечка проскочила, там что-то услышал, там встретил человека, который правильные слова сказал.

 

 

Друзья, семья — не удивились? Они уже знали, что так будет?

 

Как только ты начинаешь что-то делать, неизбежно появляются люди, которые будут от этого в полном восторге. Пусть даже несколько человек — услышали тебя на рабочем месте или пришли на твой квартирник. Квартирник собирал у себя дома, через городской форум. Люди слушали, знали, следили, записывали на телефоны, на диктофоны. И потом это всё переписывали. Было очень приятно, и сильно мотивировало. Близкие мне говорили, что это, конечно, всё прикольно, но нужно работать. А я говорил, что у меня есть работа. Мне говорили — ну надо же нормальную работу. На нормальную работу нужно постоянно ходить, а мне это не подходит. И чем дальше, тем сильнее ощущение, что один результат не так уж важен. А вот получить в процессе максимум наслаждения и удовольствия — прямо задача.

 

 

То есть всё-таки приходилось преодолевать социальное сопротивление?

 

Да. Многие люди говорили — что ты делаешь? Да кому это надо? А я отвечал, что мне, мне надо. Ближе меня у меня никого нет. Остальное неважно.

 

 

А что приходилось преодолевать в самом себе?

 

Когда всё меняется изо дня в день, и ты тратишь много сил на общение с кучей малознакомых людей, рано или поздно накатывает состояние апатии. Хотя сложно повести границу — кто знакомый, кто малознакомый. Все они твои близкие люди, потому что они пришли. Раньше я такую апатию тяжело переживал, а сейчас понимаю — чтобы избежать её, нужно погулять на солнышке, полежать, почитать книгу, посмотреть сериал, и всё будет хорошо.

Как ты нашёл своё звучание?

 

Можно говорить о звучании студийном и о звучании концертном. Это два существенно различных способа создавать звуковые картины. На студии я работаю не один, на протяжении многих лет мне помогает мой человек —звукорежиссёр Сергей Кондратьев. На его счету немало известных работ и альбомов разных групп. А концертное звучание именно в таком виде, в котором оно есть сейчас, сформировалось в течение последних четырёх лет. Я начал искать свой звук: обращал внимание на то, что мне не нравится, пытался представить звучание, которое бы меня полностью устроило.

 

Начиная года с 2012, в период дуэта с Машей Чайковской, концертов было не так уж и много. Мы играли три-четыре концерта в месяц, поэтому оставалось много времени, чтобы погрузиться в поиск своего пути.  Тогда я начал приобретать гитарные педали, исследовать возможности научно-технического прогресса, экспериментировать со звукоизвлечением. Стал даже применять в концертной программе свой эксклюзивный набор медиаторов. Плюс понизил гитарный строй — сначала на тон, потом ещё на два. В итоге я пользуюсь гитарным строем, пониженным на пол октавы. Звук получается более низкий, глубокий. А с учётом того, что струны предназначены для обычного строя, звук получается даже какой-то грязновато-шатающийся, расхлябанный, гаражный.

 

Мне хочется, чтобы звук имел рельеф, глубокую фактуру. Сейчас я стараюсь культивировать это во всём — и в музыке, и в словах, и более досконально работать с микроструктурой музыкального полотна. Но при этом всё должно происходить свободно и легко. Ничего не должно мешать звуку рождаться.

 

 

А свои первые музыкальные опыты помнишь?

 

Из самых ранних у меня остались только смутные обрывки. Всё, что, грубо говоря, не стыдно показывать, так или иначе живёт. Может быть, не в первоначальном виде, но оно нашло своё отражение и осело в репертуаре. Было много попыток нащупать свои выразительные ходы. И поначалу большинство из них даже не стоило внимания. Попробовал — нет, так делать не надо, и продолжил искать свой звук.

 

 

Как ты пишешь песни? Это то, что из тебя рвётся, или нужен настрой?

 

Этот процесс не прерывается. Всплывает какая-то случайная фраза, и она уже самой своей конструкцией несёт львиную долю того ощущения, которым ты хотел бы поделиться. Ты такие фразы собираешь, а потом перечитываешь, и они цепляют по второму разу. Возникает желание их развить, увидеть возможный контекст, где они могли бы существовать. Постепенно они обрастают и музыкальным, и текстовым, и эмоциональным пространством. Углубляются, структурируются. Растут, как снежный ком, как кристаллы. Это во многом физико-химический процесс, только там не молекулы, а слова и звуки. Песни как фрактальные узоры. Твоё участие минимально — ты просто пытаешься увидеть и извлечь уже существующие структуры. Ничего не выдумывать, ничего не сочинять, а увидеть гармонию.

 

 

Вот есть вдохновение, а есть работа. Про вдохновение поговорили, теперь давай про работу.

 

Работаешь над звучанием и вокалом, работаешь на студии, работаешь, когда подправляешь мелкие детали. Но и эта работа не лишена вдохновения.

 

 

В «шоу-бизнесе», как говорят, приоритетны деньги и есть чёткий маркетинговый план. В эпоху коммерциализации качество музыки уже не имеет такого значения. Как ты относишься к этому?

 

Наоборот, сейчас много внимания уделяется качеству продукта. Можно разобрать на примере хлеба. Я с детства люблю хлеб. В магазин тебя пошлют, а ты корочку по дороге и съел — все уголки обгрыз. Потому что очень вкусно. Сейчас хлеб из магазина не вызывает такого желания. Непросто найти эту буханочку, которая так же хрустит, и у которой хочется обгрызать уголки. И вроде бы все говорят, что качество улучшается. Посмотришь на состав, и там, действительно, много улучшителей качества. (Смеётся.) Он становится очень многокомпонентным, технология производства оптимизирована идеально. Ничего лишнего, всё замечательно, огромные объёмы. Что такое качество? Качество — это свойство. Мы можем говорить о качестве продукта, о качестве музыки, о качестве текста, и что мы тогда называем качеством? Стол может быть твёрдым, шершавым — это всё его качество. Важно, что мы берём за эталон, что мы считаем важным, какие параметры, какие показатели.

 

 

Расскажи, что важно для тебя как главного поставщика?

 

И главного конструктора, и главного технолога своего музыкального завода. Мне важен контроль качества на всех этапах производственного процесса. (Смеётся.) Нужно говорить не о качестве, а о параметрах, которые ты контролируешь. Для меня значимо, чтобы музыка, прежде всего, рождала эмоциональное состояние, ощущение, какую-то вибрацию в теле, переживание… Тот момент, когда слова кончаются и на помощь приходит музыка. Я говорю о создании песен. Так вот музыка должна это состояние зафиксировать и передать без потерь. Слова же дают маячки, направления рациональному существу, чтобы оно, воспринимая это состояние, накладывало на него свои ассоциации. Но при этом слова ни в коем случае не должны мешать, поэтому я большое внимание уделяю тексту. Мне важна именно микроструктура текста, звучание слов. Текст — это часть музыкального произведения, и он должен рождать настроение, а не передавать смысл. Не надо ничего вкладывать, всё уже есть. Оно просто из тебя выходит, остаётся только качественно, гармонично это структурировать, чтобы оно рождало то же самое чувство, ощущение, картину…продукт. Можно сколько угодно абстрагироваться и говорить, что есть «шоу-бизнес», а есть творчество — дикое, но симпатичное. У меня тоже шоу-бизнес, только маленький. Есть корпорации, которые производят пищевые продукты на куче разных заводах по всему миру, у них свой набор компонентов, огромные объёмы производства и продаж. Я — это такая бабулечка, которая сама печёт пирожки, и сама продаёт (в одну цитату – прим. ИК). Со мной проще — вот один человек, он за всё в ответе.

 

 

Хотел бы что-нибудь делегировать?

 

Да, безусловно. Я всегда открыт для диалога и готов сотрудничать. Но нужно детально проработать, что именно будет делегировано, в каком именно объёме и в каком качестве. Одно дело, когда делаешь сам, а другое, когда с кем-то.

Ты можешь назвать себя перфекционистом?

 

С одной стороны, да, я стремлюсь. Но с другой, меня можно назвать и ленивым перфекционистом. Если я знаю, что это не оправдает моих усилий, я нахожу пути минимальных затрат, но при этом нахожу решение, приемлемое для меня. Мой перефекционизм динамичен и гибок. Кто-то может сказать, что это лентяйский и безответственный подход.

 

 

Я знаю людей-перфекционистов, которые душу из тебя вынут, и в итоге ничего не сделают, спрячутся за каким-то несуществующим идеалом. Но успешный человек должен быть всё время в движении. Приходится ли вести всё время этот внутренний диалог, договариваться с самим собой?

 

Естественно, ты же всё время меняешься, находишь новые, совершенные пути выражения. Слушаешь свои прежниеработы и думаешь — о боже, это я? Если остановишься, вдохнёшь–выдохнешь, ты поймёшь, что не было бы того — не было бы другого, не было бы тебя после. Есть люди, которые просят — дай нам то. А ты по-старому уже не хочешь, а по-новому ещё не можешь. Но без трудностей никуда не деться. Трудности — показатель роста. Хорошо, что они есть и что они преодолимы.

 

 

Что изменилось в твоей жизни за последние 10 лет?

 

Последние 10 лет — это период открытий, период максимальной моей концертной деятельности. Многие вещи, которые раньше были гипотетическими, стали абсолютно осязаемыми и реальными. Возможно, это стёрло с них шлейф волшебства, но я не могу сказать, что это плохо. Одно дело, когда ты рассуждаешь о вкусе яблока, которого никогда не видел, а другое — когда рассуждаешь с набитым ртом. Не такая чёткая артикуляция, но впечатления и эмоции — ярче некуда. Всё меньше догадок, предположений, романтических допущений. Иногда случайные люди забредают на концерты, подходят с круглыми глазами: «О чём вообще ты поёшь? Зачем ты это делаешь?» Но есть и другие, которые говорят: «О боже, как такое может быть, откуда ты знаешь? Это же то самое, до буквы, до ноты, что я чувствую». Значит, всё правильно — ты нащупал, и вытащил, и показал то самое. Что изменилось? Опыт. Всё имеет последствия. Чем больше ты делаешь, тем больше ты пожинаешь плодов, тем больше ты видишь зависимость между каждым мельчайшим действием и бесконечной цепочкой отдачи. Не могу сказать, что я стал крутым музыкантом. Если оценивать в категориях, скажем, классической музыки, джаза или эстрады, то мои навыки достаточно условны и вряд ли могут быть названы выдающимся. Я знаю, что это промежуточное ремесло, но я его ощущаю нутром и мне комфортно. И вот в этом мною сгенерированном и реализованном ремесле я продолжаю расти.

 

 

Что влияет на приобретение этого жизненного опыта в большей мере: события, люди, места, города?

 

Безусловно, человеческие отношения — то, что мы имеем каждый день. В первую очередь, важно взаимодействие с самим собой. Как ты относишься к себе, как себя воспринимаешь, видишь, на какие внутренние клавиши давишь и какие получаешь в ответ звуки. Смотришь, какой эффект ты оказываешь на жизнь других. Где-то приносишь радость, где-то приносишь страдание. Где-то рождаешь гармонию, где-то рождаешь хаос. Где-то тебе причиняют боль, где-то ты причинишь боль. Нужно постоянно видеть следствие и причину, избавляться от деструктивного и культивировать конструктивное.

 

 

Как не перепутать собственные чувства с теми, которые мы, как хамелеоны, прикинули на себя? Как тонко настроить рецепторы, чтобы они не забивались внешними заглушками?

 

Ты делаешь «настраивающее» микродвижение, и потом отслеживаешь, как оно повлияло на результат. Это требует координации, мелкой моторики, внимательности, слуха. Но нельзя допускать автоматических бездумных и откровенно деструктивных жертв — «а гори всё огнём». Просто смотреть за своими словами, поступками. Важно распознавать, когда и почему тебе нехорошо. Если не разберёшься, вот это «нехорошо» будет проецироваться на других людей, что уже недопустимо. Нужно делать работу над ошибками: отслеживать, ставить галочки, подчёркивать. Важно быть честным с самим собой, не вуалировать причины внутренних страданий, неустроенности. Люди любят пригорюниться и объяснять себе это возвышенными мотивами, хотя, на самом деле, всё просто решается. Надо честно ответить себе на несколько простых вопросов.

 

 

В чём находишь удовольствие?

 

Вся пирамида потребностей мне не чужда. (Смеётся.) От самого подножья, до, хочется верить, невидимой вершины. Начиная от физиологических и заканчивая духовными и интеллектуальными. Довольно равномерно и гармонично.

 

 

Может быть, это и есть дорога к счастью?

 

У каждого второго во «ВКонтакте» написано, что счастье — это не цель, а путь, метод, способ жизни. Счастье от слова «сейчас». Счастье не может быть потом. Счастье — значит полное принятие текущего момента, когда не стремишься вперёд и не вспоминаешь прошлое. Оно заключается в том, чтобы не думать и не делать, чего не хочешь.

 

 

Что для тебя свобода, и какие критерии твоей собственной свободы?

 

Свободу никто не может отнять. Всегда с тобой. То, что у тебя внутри. Прикольно, конечно, бороться за свободу, только она у тебя либо есть, либо её нет. Ты можешь за неё сколько угодно бороться, но если ты её не осознаёшь и не чувствуешь внутри себя, то ты её нигде не найдёшь. Нужно копать глубже, чтобы понять, что ты хочешь делать. Наверное, так.

 

 

Ты домосед или путешествующий странник?

 

Я путешественник-домосед. Даже в путешествии всегда могу найти место, где хорошо посидеть дома.